Неточные совпадения
Но помощь Лидии Ивановны всё-таки была в высшей степени действительна: она дала нравственную опору Алексею Александровичу в
сознании ее любви и уважения к нему и в особенности в том, что, как ей утешительно было думать, она почти обратила его в христианство, то есть из равнодушно и лениво верующего обратила его в горячего и твердого сторонника того
нового объяснения христианского учения, которое распространилось в последнее время в Петербурге.
Что он испытывал к этому маленькому существу, было совсем не то, что он ожидал. Ничего веселого и радостного не было в этом чувстве; напротив, это был
новый мучительный страх. Это было
сознание новой области уязвимости. И это
сознание было так мучительно первое время, страх за то, чтобы не пострадало это беспомощное существо, был так силен, что из-за него и не заметно было странное чувство бессмысленной радости и даже гордости, которое он испытал, когда ребенок чихнул.
Клим улыбнулся, внимательно следя за мягким блеском бархатных глаз; было в этих глазах нечто испытующее, а в тоне Прейса он слышал и раньше знакомое ему
сознание превосходства учителя над учеником. Вспомнились слова какого-то антисемита из «
Нового времени»: «Аристократизм древней расы выродился у евреев в хамство».
«Да, она умнеет», — еще раз подумал Самгин и приласкал ее.
Сознание своего превосходства над людями иногда возвышалось у Клима до желания быть великодушным с ними. В такие минуты он стал говорить с Никоновой ласково, даже пытался вызвать ее на откровенность; хотя это желание разбудила в нем Варвара, она стала относиться к
новой знакомой очень приветливо, но как бы испытующе. На вопрос Клима «почему?» — она ответила...
— Мне кажется, что появился
новый тип русского бунтаря, — бунтарь из страха пред революцией. Я таких фокусников видел. Они органически не способны идти за «Искрой», то есть, определеннее говоря, — за Лениным, но они, видя рост классового
сознания рабочих, понимая неизбежность революции, заставляют себя верить Бернштейну…
Держась за верх рамы, девушка смотрела и улыбалась. Вдруг нечто, подобное отдаленному зову, всколыхнуло ее изнутри и вовне, и она как бы проснулась еще раз от явной действительности к тому, что явнее и несомненнее. С этой минуты ликующее богатство
сознания не оставляло ее. Так, понимая, слушаем мы речи людей, но, если повторить сказанное, поймем еще раз, с иным,
новым значением. То же было и с ней.
Христианское мессианское
сознание может быть лишь
сознанием того, что в наступающую мировую эпоху Россия призвана сказать свое
новое слово миру, как сказал его уже мир латинский и мир германский.
Можно удивляться, что говорят об оригинальности
нового коллективного человека,
нового коллективного
сознания, противоположного всему персональному.
Сознание нашей интеллигенции должно быть реформировано, перерождено и обогащено
новыми ценностями.
И в христианском мире возможен пророческий мессианизм,
сознание исключительного религиозного призвания какого-нибудь народа, возможна вера, что через этот народ будет сказано миру слово
нового откровения.
Новая жизнь ожидалась исключительно от изменений социальной среды, от внешней общественности, а не от творческих изменений в личности, не от духовного перерождения народа, его воли, его
сознания.
В таком чисто монистическом, монофизитском религиозном
сознании не может быть пророчеств о
новой жизни,
новой мировой эпохе, о
новой земле и
новом небе, нет исканий
нового града, столь характерных для славянства.
Внутренне этот исторический поворот подготовлялся духовным кризисом европейской культуры, крахом позитивизма и материализма новейшего европейского
сознания, разочарованием в жизни, жаждой
новой веры и
новой мудрости.
Некогда возможность
сознания греха, покаяния была возникновением действительно
нового человека.
Райский бросился вслед за ней и из-за угла видел, как она медленно возвращалась по полю к дому. Она останавливалась и озиралась назад, как будто прощалась с крестьянскими избами. Райский подошел к ней, но заговорить не смел. Его поразило
новое выражение ее лица. Место покорного ужаса заступило, по-видимому, безотрадное
сознание. Она не замечала его и как будто смотрела в глаза своей «беде».
«Из логики и честности, — говорило ему отрезвившееся от пьяного самолюбия
сознание, — ты сделал две ширмы, чтоб укрываться за них с своей „
новой силой“, оставив бессильную женщину разделываться за свое и за твое увлечение, обещав ей только одно: „Уйти, не унося с собой никаких „долгов“, „правил“ и „обязанностей“… оставляя ее: нести их одну…“
Сознание новой жизни, даль будущего, строгость долга, момент торжества и счастья — все придавало лицу и красоте ее нежную, трогательную тень. Жених был скромен, почти робок; пропала его резвость, умолкли шутки, он был растроган. Бабушка задумчиво счастлива, Вера непроницаема и бледна.
С одной стороны, познание есть нечто преднаходимое в душе, что должно быть только пробуждено, выявлено, осознано, но, с другой, припоминанием предполагается возможность предварительного забвения и выпадения из
сознания и, следовательно, как бы
новое нахождение.
В известном смысле можно считать (гносеологически) трансцендентным
сознанию всякую транссубъективную действительность: внешний мир, чужое «я», гору Эльбрус, Каспийское море, всякую неосуществленную возможность
нового опыта.
Для того чтобы могло явиться
новое откровение о власти, нужно, чтобы пред религиозным
сознанием во всей остроте стала ее загадка.
Здесь возникает и общий вопрос: насколько и в каком смысле является софийным то трансцендентальное или логическое
сознание, исследованием которого больше всего занималась и занимается
новая философия?
Когда же распространившееся христианство силою вещей сделалось и общеимперской религией, перед теократическим
сознанием его встал
новый вопрос: какова же природа власти христианского императора и поглощено ли в ней начало звериное божественным, иначе говоря, есть ли она теократия?
Это было действительно самое блестящее время петербургского периода;
сознание силы давало
новую жизнь, дела и заботы, казалось, были отложены на завтра, на будни, теперь хотелось попировать на радостях победы.
С тех пор русское общество сделало страшные успехи; война вызвала к
сознанию,
сознание — к 14 декабря, общество внутри раздвоилось — со стороны дворца остается не лучшее; казни и свирепые меры отдалили одних,
новый тон отдалил других.
Сознание бессилия идеи, отсутствия обязательной силы истины над действительным миром огорчает нас.
Нового рода манихеизм овладевает нами, мы готовы, par dépit, [с досады (фр.).] верить в разумное (то есть намеренное) зло, как верили в разумное добро — это последняя дань, которую мы платим идеализму.
Помирятся ли эти трое, померившись, сокрушат ли друг друга; разложится ли Россия на части, или обессиленная Европа впадет в византийский маразм; подадут ли они друг другу руку, обновленные на
новую жизнь и дружный шаг вперед, или будут резаться без конца, — одна вещь узнана нами и не искоренится из
сознания грядущих поколений, это — то, что разумное и свободное развитие русского народного быта совпадает с стремлениями западного социализма.
Это особенно сказалось на обострении эстетического
сознания и на принятии
новых форм искусства.
Но перед лицом западных христианских течений эпохи я все же чувствовал себя очень «левым», «модернистом», ставящим перед христианским
сознанием новые проблемы, исповедующим христианство как религию свободы и творчества, а не авторитета и традиции.
Я, в сущности, не отрицаю открывшегося мне в прошлом, не отрекаюсь от него, а — или на время отодвигаю из поля моего
сознания, или вижу в
новом для меня свете.
Новое религиозное
сознание есть религия духа.
Но никаких признаков возникновения
нового творческого
сознания внутри церковного православия заметить нельзя было.
Но я тоже считал себя выразителем «
нового религиозного
сознания» и в каком-то смысле остался им и доныне.
Проблема
нового религиозного
сознания в христианстве для меня стояла иначе, иначе формулировалась, чем в других течениях русской религиозной мысли начала XX века.
Он должен был прежде всего выразить кризис миросозерцания интеллигенции, духовные искания того времени, идеализм, движение к христианству,
новое религиозное
сознание и соединить это с
новыми течениями в литературе, которые не находили себе места в старых журналах, и с политикой левого крыла Союза освобождения, с участием более свободных социалистов.
«
Новое религиозное
сознание» совсем не означало притязаний духовности.
Очень несовершенная книга «
Новое религиозное
сознание и общественность» выразила мои тенденции религиозного анархизма.
Интересно, что Ницше опять возвращается к греческому
сознанию, у него бессмертен не человек, человек обречен на исчезнование, у него бессмертен
новый бог, сверхчеловек, да и то не по-настоящему.
Ни оккультная атмосфера моей ранней юности, ни тоталитарная революционность социал-демократов, ни атмосфера
нового религиозного
сознания Мережковских, ни гностическое сектантство антропософов, ни разлитая повсюду дионисическая стихия, ни магическое православие П.
Была
новая проблематика религиозного
сознания, связанная еще с течениями XIX века (Хомяков, Достоевский, Вл. Соловьев).
Произошла встреча «идеалистов», пришедших из марксизма, с представителями «
нового религиозного
сознания», издававшими «
Новый путь», то есть прежде всего с Мережковскими.
Новое христианское
сознание я не мыслил в форме создания
новых таинств.
В этой среде я был наиболее «левым» и «модернистом», наиболее представлявшим «
новое религиозное
сознание», несмотря на мое искреннее желание приобщиться к тайне Православной церкви.
Я не верю в неподвижность
сознания,
сознание может очищаться, расширяться и углубляться, и потому многое
новое и по-новому может ему раскрываться.
Я придавал огромное значение постановке
новых проблем перед христианским
сознанием.
Это было время
нового эстетического
сознания и
новых течений в литературе и искусстве.
Однако философские открытия, которые я делал, чрезвычайно льстили моему самолюбию: я часто воображал себя великим человеком, открывающим для блага всего человечества
новые истины, и с гордым
сознанием своего достоинства смотрел на остальных смертных; но, странно, приходя в столкновение с этими смертными, я робел перед каждым, и чем выше ставил себя в собственном мнении, тем менее был способен с другими не только выказывать
сознание собственного достоинства, но не мог даже привыкнуть не стыдиться за каждое свое самое простое слово и движение.
Он говорил враждебно и даже пренебрежительно о «
новом религиозном
сознании», но он все-таки слишком производит впечатление современника Д. Мережковского, Вяч.
Все, что говорили представители светской культуры, предполагало возможность
нового христианского
сознания,
новой эпохи в христианстве.
Мережковский пришел к христианству, но не к традиционному и не к церковному христианству, а к
новому религиозному
сознанию.
Достоевский ценил западников за их
новый опыт, за динамизм воли, за усложненное
сознание.